Ода уродливому коту

Идли — не красавец. В его взгляде есть что-то такое, что может вывести из себя, и вам потребуется много времени, чтобы преодолеть это чувство. Края его ушей зазубренные, немного потрепанные. Уши старой кошки. На носу царапины. К его усам постоянно что-то прилипает, и с этим ничего не поделаешь. Он скорее предпочтет, чтобы к его морде прилип кошачий наполнитель, чем подпустит вас к себе с салфеткой.

Идли не то чтобы грязный, но и чистым его точно не назовешь. Его лапы в ужасном состоянии, под когтями скапливаются подозрительные темные вещества. Когда он зевает, у него ужасно горячее и неприятное дыхание. Он постоянно пускает слюни. Однажды у него выпал единственный желтый зуб, и его нашли лежащим на синей подушке.

Кажется, нужно преодолеть столько препятствий, прежде чем полюбить этого колючего кота.

Однажды я кашлянула, когда кормила Идли, и когда посмотрела вниз, его уже не было. Я нашла его спрятавшимся за диваном, и как ни старалась, он не выходил. В другой вечер я чихнула, и он снова исчез. В одну влажную июньскую ночь, когда мы сидели вместе на диване, словно люди, ожидающие один и тот же автобус, мой левый тапочек соскользнул с ноги и упал на пол, и теперь Идли нет, и никакие уговоры не помогут его вернуть.

Я думаю о том, какой страх переполняет 3,7-килограммовое тело Идли, и мне становится грустно. Я думаю обо всех толстяках в моей гостиной, которые ни на что не реагируют — на звонок в дверь, на свист скороварки, на пылесос, обводящий контуры их мягких, довольных тел. Всё безвредно с них соскальзывает, ничего не болит, никто не обижается. Они любопытны и сонливы, и ничего больше между этими состояниями.

В первые недели жизни Идли здесь он постоянно шипел на меня. Это было тяжело для меня, и без того чрезмерно чувствительной женщины, которая, и я говорю это, понимая, как высокомерно это звучит, редко встречала кошек, которым бы она не нравилась.

Я заходила в комнату Идли, ласково зовя его по имени, а он, присев в своей клетке, рассказывал мне, как сильно ненавидит меня, этот мир и всю боль, которая пронизывала его тело. В его голосе, в его позе слышалось отчаяние. В этой пустой комнате он был готов бороться за свою жизнь.

В первые дни мне было трудно обрабатывать рану Идли. Она была большая и выглядела ужасно. Каждый раз мне приходилось сдерживаться. Я задерживала дыхание и неуклюже возилась с ватными дисками и силиконовым гелем. Я думала: «Я не могу этого сделать, это слишком сложно». Я наблюдала за мужем, как он с радостью обрабатывает рану, нанося лосьон, как будто это ничего не стоит. Он не колебался. Он напоминал мне, что бинты и корочки были неотъемлемой частью его детства. Он напоминал мне, как пропустил целый год в школе, как до сих пор любит запах больниц, как в детстве, когда еще не умел ходить, собирал стеклянные шприцы. И, помня обо всем этом, по мере того, как проходил этот жаркий, трудный месяц, у меня все получалось. Рана уменьшалась, и мы, старый кот и я, переставали бояться друг друга.

Я пою Идли песенки и отпускаю ужасные каламбуры по поводу его имени, а он смотрит на меня с выражением, которое никак не похоже на панику. Он позволяет мне себя погладить и прижимается ко мне своим маленьким тельцем, пока мы сидим вместе, его наполовину обритый хвост лежит у меня на коленях.

Спустя шесть недель мы отвели Идли к доктору Прие, и она была в восторге от того, как зажила его рана, и позвала двух своих интернов, чтобы они полюбовались этим чудом — отросшей плотью. Интерны одобрительно перешептывались, а та, у которой в волосах была красивая голубая прядь, делала фотографии.

Идли ненавидит всё это. Он ненавидел поездку на машине сюда, унижение от переноски для кошек, он ненавидел зону ожидания в саду доктора Прии, заполненную большим количеством самых разных собак. Он ненавидел взвешивание, он ненавидел укол. Он сердито мяукает всю дорогу домой и на протяжении короткой поездки на лифте до нашей квартиры.

Я быстро отношу его в его комнату и ставлю на пол, но вместо того, чтобы спрятаться за диваном, он лениво запрыгивает на диван, ждет, пока я сяду рядом, а затем забирается мне на колени. Он мурлычет, как хрипящий старик, и я чувствую себя так, словно на мою голову возложили корону.