Упрямая радость Элизабет Гилберт

До того, как Eat, Pray, Love стал фильмом и туром, это были мемуары отмеченной наградами писательницы Элизабет Гилберт, чья история потери и обретения себя находит отклик почти у каждой женщины, которая смотрит в зеркало. С Eat, Pray, Love и его продолжением Committed связь Гилберт с читателями стала немедленной и прочной. Какая женщина не рыдала тайно на полу в ванной, в конце концов?

Но Гилберт — это больше, чем эти две книги. Ее сборник рассказов Pilgrims стал финалистом премии PEN/Hemingway Award, а ее дебютный роман Stern Men был отмечен New York Times как «Известная книга». Ее выступление на TED в 2009 году о творческом гении, в котором она заявила, что мистицизм и божественное — союзники в творческом процессе, было просмотрено почти пять миллионов раз. В настоящее время она наносит последние штрихи на свой следующий роман The Signature of All Things, который должен выйти в октябре 2013 года.

Вы добились огромного успеха, а затем переехали в небольшой городок и занялись садоводством. Зачем ретрит?

Это было после цунами «Ешь, молись, люби», и это было буквально заземлением. Это произошло в моей жизни, и это было благословением на каждый дюйм, но в то же время это было испытанием, чтобы попытаться встретить это ответственно. Я чувствовал, что я был начеку около трех или четырех лет, чтобы убедиться, что я получаю дар этой популярности надлежащим образом, что я был хорошим послом книги... Мне пришлось вибрировать на очень высоком уровне. Поэтому, когда мы переехали в этот маленький городок, и там был небольшой сад, было так исцеляюще прекратить писать на некоторое время,... затем прекратить давать интервью... Моя мама говорила, что каждый день, который проходит, когда ты не касаешься земли, ты на самом деле не жив.

Она садовница, а мой отец выращивает рождественские елки. Мы проводили много времени, прикасаясь к земле, когда были детьми, но мне это не нравилось в то время. Я хотел читать и писать пьесы и заниматься другими делами. То, что я вернулся домой к этому [соединению с землей], было глубоко перестраивающим. Это было похоже на то, как будто я перевел дедушкины часы в какой-то части моей души, и было огромным удовольствием осознать, что я знаю о садоводстве гораздо больше, чем я думал, что знаю, — несмотря на все мои усилия не учиться ничему у моей матери.

Чувствуете ли вы, что творчество и духовность взаимосвязаны?

Я думаю, что творчество — это полностью духовная практика. Это определило всю мою жизнь, чтобы думать об этом таким образом. Когда я слышу, как некоторые люди говорят о своей работе, люди, которые находятся в творческих областях, которые либо нападают на себя, либо на свою работу, либо относятся к ней как к бремени, а не как к благословению, или относятся к ней как к чему-то, с чем нужно бороться, побеждать и побеждать... Есть война, на которую люди идут своим творческим путем, которая мне очень незнакома. Для меня это кажется святым призванием, за которое я благодарен.

Я могу изложить биографию этого и сказать: «Мои родители — большие читатели, и они проводили много времени в библиотеке. И у меня была старшая сестра, которая была очень творческой, и мы писали пьесы». Я даже могу разбить это на части и сказать: «Я очень дисциплинированный, и я очень много работаю, и я потратил десятилетия на то, чтобы научиться писать». И я мог бы потратить десятилетия на игру на скрипке, но я бы не стал продвинутым. Я брал уроки игры на фортепиано в течение 10 лет; я все еще не могу играть очень хорошо.

Мне дали контракт, и контракт такой: «Мы не скажем вам, почему, но мы дали вам эту способность. Ваша часть контракта заключается в том, что вы должны посвятить себя этому максимально возможным образом, вы должны подходить к этому с величайшим уважением, и вы должны отдать этому всего себя. А затем мы будем работать с вами над достижением прогресса». Вот что я чувствую.

За исключением опыта четырехмесячной медитации в Индии в ашраме, в моей жизни не было ничего, что хотя бы отдаленно напоминало бы ощущении чуда, которое я ощущаю, глубоко проникая в эту работу и в контракт, который был разыгран. Это прекрасно.

Вы писали о том, насколько важно самопрощение в творческом процессе.

О Боже, как это тяжело. И мы — последние, кого мы можем простить. Но это необходимо — даже больше, чем дисциплина, даже больше, чем вдохновение — эта мягкость [с самим собой]. Это противоположно тому, чему нас учат о великих гениях, которые творят, с нахмуренными бровями, потом, терзаниями и скрежетом. В этом всегда столько насилия.

Для меня лучшая работа, которую я сделал, это когда я говорю себе: «Ну, это была хорошая попытка». Это не идеальная история, которую ты только что создал, но это лучшее, что мы сделаем сегодня, а завтра мы сможем снова ее поднять. Когда вы видите художников, которые проводят свою жизнь на поле битвы, это недостающая черта, которая вызывает самоуничижение, мучения и алкоголизм —

Архетип страдающего художника.

Это действительно сильно, и я думаю, что это отчасти исходит из старой христианской теологии, что вы можете доверять только страданию и боли, и что все удовольствия содержат возможность греха. Только бичуя себя и отказывая себе во всех удобствах, вы можете быть уверены, что вы действительно живете серьезной жизнью. Я думаю, что это сейчас немного устарело. Я думаю, что это нуждается в настройке.

Как вы думаете, почему быть творческим человеком или художником стало чем-то изысканным, чем-то, чем «занимаются другие люди», а не частью нашей повседневной жизни?

Мне очень повезло в детстве, что меня воспитывали родители, которые вообще не верили в профессионалов. До такой степени, что они не ходили к врачам, когда у них была глазная инфекция и тому подобное. Они доводят это до крайности, что вам не нужно разрешение от директора, что, на самом деле, вы можете сделать все сами. И хотя в этом есть некоторая патология, это также было частью моего детства, когда я видел людей, которые не ждали разрешения сделать что-то, прежде чем они это делали — будь то сантехника, выращивание собственной еды или пошив собственной одежды.

Поэтому у меня никогда не было этого препятствия, как у некоторых людей. Я чувствовал, что могу написать книгу — просто пишешь ее. Я думаю, что этот [образ мышления] из другой эпохи, когда люди просто чувствовали, что им разрешено писать песни, им разрешено рисовать. Теперь я трачу много времени, пытаясь отговорить людей от получения степени магистра изящных искусств. Если у вас нет трастового фонда или вы не получили полную стипендию и вам больше нечего делать, вам не нужна степень магистра изящных искусств, чтобы сделать это. Вы можете просто делать это. Но это стало профессией, и если у вас нет правильной аккредитации от правильного учреждения, вы не считаетесь профессиональным художником. Это странно, это просто странно, и такого никогда не было в истории. Я думаю, это современно, и я думаю, что это также действительно американское, и это останавливает многих людей.

Да, как будто нам нужно разрешение, аккредитация или ученая степень, чтобы заниматься творчеством, а не то, чтобы это было частью нас.

В этом есть что-то действительно безумное и грустное. Моя сестра отметила, что что-то происходит, когда мы переходим в старшую школу. Она заметила это у своих детей и других детей, которые любят читать, писать истории и делать всякие штуки, а потом вы переходите в старшую школу. Внезапно они бросают вам Великие Книги и очень ясно дают понять, что книги, которыми вы до сих пор наслаждались, не имеют никакой ценности.

Какие духовные или творческие источники оказали на вас влияние?

В эти дни я черпаю большую часть своего творческого вдохновения из поэтов. Я чувствую, что они перекидывают мост между литературным миром и духовным миром, потому что очень часто работа поэта просто выходит из потока. Они действительно ходят с транзисторным радиоприемником, получая послания. Поэт Джек Гилберт, который недавно скончался, к моему большому сожалению, так же важен для меня, как любой гуру, которого я когда-либо читал. Рут Стоун — еще один, кого я люблю, люблю, люблю. Это люди, чьи работы я ношу с собой так же, как другие люди носят с собой молитвенник, и к которым я возвращаюсь за вдохновением.

У меня есть мантра, которую я использовал для медитации. Это строка Джека Гилберта: «Мы должны иметь упрямство, чтобы принять нашу радость в безжалостной печи этого мира». Эта идея «упрямой радости» и есть моя медитация. Я люблю эту строку, потому что она не отрицает страдания; она не отрицает существования страдания; она не отрицает, что мир — это безжалостная печь. Но в ней есть яростное настойчивое желание оставаться бодрствующим и оставаться на плаву посреди всего этого, к чему я возвращаюсь снова и снова и снова.

С Eat, Pray, Love and Committed вы мгновенно связались с миллионами женщин, которые чувствовали, что часть вашей истории была и их историей. Каково это, когда люди чувствуют себя связанными с вами таким образом?

Я все еще пытаюсь это понять, если честно. Это развивающийся ответ, и он значит для меня сейчас что-то другое, чем он значил для меня шесть лет назад, и он значил в начале что-то другое, чем он значил на пике, чем он значил после. Это отношения с живыми людьми, а все отношения с живыми людьми меняются.

Я пыталась дать этим читателям понять, что их жизнь имеет значение, их чувства имеют значение, их голоса имеют значение, их страсти имеют значение. Мне очень радостно видеть, что освобождение, которое я дала себе, заставило их почувствовать себя более свободными — не обязательно в тех случаях, когда люди едут есть пиццу в Италию, затем едут в тот ашрам в Индии, а затем пытаются найти бразильца на Бали. Но когда женщины говорят простые вещи, например: «Знаешь, когда я прочитала твою книгу, она заставила меня спросить себя: где радость в моей жизни и ради чего я ею пожертвовала?» И в большинстве случаев ответ не такой: мне нужно уйти от мужа и уехать в Индию.

Одна женщина написала мне письмо и сказала: «Я помню, что последний раз я чувствовала это плавающее чувство изумления, когда мне было 12 лет, и я занималась фигурным катанием. У меня это получалось довольно хорошо, а потом моя семья переехала, и я перестала заниматься фигурным катанием, и я поняла, что с тех пор я никогда так не чувствовала». Ей было 45 лет, она была мамой с полной занятостью, и она начала вставать в пять утра три дня в неделю, чтобы ходить на занятия по фигурному катанию.

И история не заканчивается тем, что она выигрывает золотую медаль на зимних Олимпийских играх. Она заканчивается тем, что она пересматривает то, как она чувствовала радость в какой-то момент своей жизни. Она каким-то образом забыла, что эта дверь все еще открыта. Для меня это необычайно ценно — что она может взять это с собой. Так что я польщен, и есть много таких историй, и это почти за пределами моего понимания, чтобы принять, что это значит.

Когда видишь, как кто-то живет бескомпромиссной жизнью, это трогает людей до глубины души.

Замечательно иметь такие напоминания. Это возвращает нас к идее получения разрешения от директора. Мы все ждем, когда директор признает, что в этом нет необходимости. Вам разрешено. Вас приглашают. Вы тоже дитя Божье.