Они пели на тысяче языков

Опубликовано Осень/Зима 2015

Позвольте мне рассказать вам историю о том, как возник мир. Я обещаю вам, что эта история не полностью ложна.

Старейшины йоруба говорят, что когда мир начался, были только небо и вода. Верховное существо, Олорун, управляло небесными сводами, в то время как Божественная Женственность, Олокун, была повелительницей бушующих морей. Однажды Обатала, сын Олорун, стал беспокойным и попытался создать мир между первобытным морем и тихим небом. Мир лесов, зелени и гор. Он посоветовался со своим старшим братом, Орунмилой, богом пророчества — мудрейшим из богов: «Сделай золотую цепь», — сказал провидец Орунмила. «И с ее помощью найди черную кошку, белую курицу и пальмовый орех. Затем наполни раковину улитки песком и спустись в водные глубины». Обатала повиновался, спускаясь вниз, вниз, вниз по золотой цепи, свисавшей с угла неба.

Когда Обатала был на небольшом расстоянии от движущейся поверхности океана, Орунмила прошептал ему, что ему делать дальше. Из сумки, которую он обернул вокруг груди, Обатала высыпал песок из раковины улитки, и песок превратился в большие участки равнин. Когда белая курица была отправлена, она клевала тут и там, разбрасывая кучу песка, распределяя его своими крыльями и образуя горы, долины и континенты на своем пути. Затем Обатала с помощью пальмового ореха посадил леса, которые приносили приятные плоды, питавшие людей, которых он позже создал. Довольный этим, небесный гость взял черного кота — своего первого земного спутника — и поселился на безымянном участке земли, назвав его «Иле Ифе» — дом народа йоруба по сей день.

Впервые я услышал эту историю, когда был школьником — мой нос все еще был мокрым от росы невинности, мои глаза еще не были изнасилованы циничным отчаянием, которое теперь преследует мой народ. Однако, когда наш учитель рассказывал нам эту историю, он делал это с двусмысленным предательством, которое заставляло нас понимать, что мы не должны верить ни единому слову из нее. В конце концов, алхимическое путешествие Обаталы в сердце вещей было всего лишь старой историей, которую наши отцы, пробираясь в дебрях собственного забвения, говорили своим детям, чтобы они сидели смирно. Теперь у нас был огонь — у нас была история о непростом свидании мужчины, женщины и яблока, которая помогала нам понять наше нелестное происхождение. Благодаря науке, истинному знанию, у нас был рассказ о необъяснимом взрыве в начале времен, взрыве, который начал этот лихорадочный порыв безумия, который мы называем жизнью. В великой схеме вещей не было места для Обаталы и его золотой веревки. Не было места для моего народа. Не было места для меня.

Я, должно быть, прекрасно понимал своих учителей, потому что я рос с мучительным чувством неадекватности и неполноценности, как и другие представители моего поколения. Мои учителя говорили мне то же, что говорили им их собственные учителя, так что это была не их вина — что мы были неправы, что наше чувство священного и образ жизни были искренними усилиями обманутых людей, пятном, ожидающим антисептических доз более утонченной культуры.

«Видишь эту машину? Слышишь гудение ее двигателя?» — вполне мог бы спросить один из моих учителей. «Их создали не наши калебасы и песни. Белый человек принес нам школу, технологию, развитие и истинную религию. Все, что нам нужно сделать, — это внимательно прислушаться к ногам наших мессий».

Я никогда не подвергал сомнению эту историю. Я взял ее и сделал своей. Я был очарован этой доктриной далекой истины, такой могущественной, что она сделала нашу никем не значимую. Не осознавая этого, я начал отдаляться от своего народа — конечно, мне помогал мой собственный народ, сам потерявшийся в крысиной гонке за независимость, которая прерывала их калебасы и песни.

Я рос, узнавая, что говорить как американец — значит быть привилегированным и превосходным. Поэтому я упорно трудился над тем, чтобы дисциплинировать естественную неловкость своих губ, используя звук «шва» — чтобы произносить слово «отец» с изяществом и уравновешенностью, присущими жителю Нью-Йорка, а не с «толстотой» собственного языка.

Я сидел перед каждым классом, отчаянно пытаясь угодить своим учителям, поднимая руку при малейшем намеке на вопрос. Видите ли, я был убежден способами, которые не требовали особой артикуляции, что если я получу образование, то смогу подняться над обломками своей собственной культуры с колокольчиками и свистками и занять свое место в созвездии достойных... и что если я пойму неопровержимую природу вещей, я смогу найти незыблемую основу, на которой смогу построить для себя настоящее будущее.

Я помню, как трижды за одно воскресенье откликался на призыв нашего пастора к спасению. Это была довольно большая церковь, так что он не мог заметить ребенка, который ждал следующей службы, чтобы «полностью спастись» от своих грехов. Позже, в университете, я перевел свою гиперрелигиозность в аскетический поиск абсолютной уверенности. Мое стремление к абсолютной истине было столь неустанным, что, будучи студентом-психологом, я прочитал Бхагавад-гиту, Коран, десятки библейских симфоний, книги по квантовой физике, химии, систематической теологии, истории и дарвиновской эволюционной теории. Моей целью было не что иное, как утверждение окончательной точки зрения — истины настолько абсолютной, что она затыкала рты скептикам.

Конечно, мне едва ли нужно упоминать, что мои эксперименты с открытием абсолютной истины провалились — не потому, что я недостаточно старался. Меня погубила определенная жажда жизни. Это был сиротливый солнечный луч, упавший мне на глаза; это был момент на берегу моря, когда попадание воды заставляет тебя бороться за слова; это были слезы друга; это была любовь с первого взгляда. Именно в такие моменты понимаешь, что мир слишком велик, чтобы его можно было сжать до одной языковой условности, слишком разнороден, чтобы оставаться верным какой-либо одной его концепции. Годами я лихорадочно преследовал единственное совершенное и связное мировоззрение, правильный ответ, финальный сюжет. Вместо этого я наткнулся на историю и тихое осознание того, что истины недостаточно. Перед лицом неисчислимого разнообразия космологий, знаний и реальностей эпистемический монизм больше не был вариантом.

Сегодня я вижу, что люди Глобального Юга по-прежнему находятся в плену единой идеологии, которая обесценивает рассказы Обаталы — сурового монолога, который приучил нас видеть себя как части машины, наши жизни как воплощения современного стремления к бесконечному потреблению, наши культуры как косметические отклонения от действительной реальности, нашу мудрость и ритуалы как подчиненные логико-эмпирической реальности, а землю как корм для экономического роста.

Мы работали с представлением, что нас недостаточно, что когда мы говорим о тонких мирах, невидимых ландшафтах и ​​священном активизме, мы говорим чепуху. Мы предположили, что есть только один способ быть в мире, и этот способ определен, очевиден и не имеет альтернатив — по крайней мере, для здравомыслящих, здоровых людей. Мы пытались принять язык и предположения развития и прогресса; заставить наши глаза видеть еду как продукт рынка, а не как дар; обесценить наши мечты о значимой работе как пустые, если не подкрепленные мотивацией зарабатывать деньги. Но ходят слухи о древнем будущем, и мы начинаем видеть, как эта монокультура разума больше не служит разнообразию и экспансии человеческих и нечеловеческих существ; мы видим, как один узурпировал многих. Мы видим — как и вы — что роста недостаточно.

Из-за дурацкой модели жизни мы живем в общей культуре, которая вознаграждает быстрых, ограниченных, коварных и тех, кто оставляет своих собратьев на обочине умирать. Культура, которая наказывает сострадание, ничтожество, неуверенность и близость. Ради роста, ради этого стремления к превосходству мы закладываем те самые вещи, которые делают нас привлекательными. Мы торгуем гениальностью жизни, нашим глубоким разнообразием. Эта единственная истина, эта уверенность с ее претензиями на всеобщую значимость, этот единственный способ познания обещали нам богатство и мир. Прибыль росла, но наши деревья, дома и земли не уважались; мы стали более эффективными, но наша эффективность вытеснила наши культуры и языки.

Теперь мы больше не можем мириться с экономической структурой и идеологическим монологом, который считает наше благополучие второстепенным, наши земли — безжизненной массой грязи, ожидающей капиталистического искупления, а наши культуры — косметическим отвлечением от более серьезного дела — зарабатывания большего количества денег. Мы не можем слишком долго слушать хвастовство пикселя, претендующего на то, чтобы быть всей картиной.

Байо, Эдж и Алетия Акомолафе. фотография | Джеймс Ривер Ричмонд

Позвольте мне сказать, что кризис, с которым мы сталкиваемся как вид, не просто экономический, он эпистемический: мы сталкиваемся с парализующей потерей уверенности, с искоренением мифологических основ, на которых мы медленно изобрели современную культуру. Мы сталкиваемся с концом истины. Это опасные времена. Но в этом и заключается блеск нашего момента, красота, которой, как я подозреваю, служит технэ децентрализации: правда сломана, сморщена, и на ее месте — тысячи осколков истории. Такова сила сегодняшнего дня. Это надежда на иное убеждение, что в пульсирующих фракталах целого, в лужах обновления и сопротивления люди повсюду могут распознать, что за блеском глобального гигантизма, за молниеносной рекламой и за уверенностью цифр скрывается институционализированное нежелание людей жить своей собственной жизнью. В этой системе мы едва ли являемся социальными деятелями; мы — социальные результаты — марионетки, привязанные к нитям скрытого чревовещателя. Это экономическое положение, которое мы называем «нормальным».

Уэйд Дэвис сказал: «Действительно, над землей горит огонь, уносящий с собой растения и животных, культуры, языки, древние навыки и дальновидную мудрость. Потушить это пламя и заново изобрести поэзию разнообразия — возможно, самая важная задача нашего времени».

Призыв локализовать является ответом на поэзию разнообразия и совпадает с этим концом истины, с опровержением «полного словаря» — той системы вероучений, которая когда-то опутывала нас и в чьей жесткой ставке прекрасное множество миров все еще борется за дыхание. Экономическая децентрализация, движимая осознанием того, что существует множество способов познания и бытия в мире, совпадает с этим планетарным стремлением играть с новыми формами, возрождать беспорядок бытия живым, оставлять коррумпированную безопасность монолога и выходить в дикую природу, которую мы когда-то называли домом. Это подразумевает, что мы учимся возвращаться домой к себе. Строительство храма без шпилей. Мы возвращаем себе власть, когда-то вложенную в межправительственные агентства, торговые договоры, национальные государства и политику «спуска вниз».

Могу ли я рискнуть сказать, что сегодня наша самая настоятельная задача — если кому-то позволено говорить таким образом — вернуть себе густоту наших языков и выучить имена и лица наших соседей; осознать, что наше мировоззрение — всего лишь часть бесконечного предложения; увидеть, что существует больше способов учиться, чем школа и отполированные дипломы когда-либо могли бы вместить, и больше способов жить, чем можно было бы описать в посте на Facebook. Задача состоит в том, чтобы признать, что наши теории изменений должны измениться и что срочность не всегда является функцией возросших усилий и логической последовательности. Мы должны заново познакомиться с союзниками, которых нельзя увидеть, слишком тонкими для современного глаза, и забытыми человеческими способностями, которые чудесны вне всякого сравнения, слишком возмутительны для рационального мышления. Мы должны признать, что наши кризисы возникают из-за того, что мы слишком крепко цепляемся за одну историю, из-за того, что мы пьём из одного пересыхающего источника, в то время как другие текут без присмотра. Это признание также подразумевает, что нет никаких удобных «других», никаких удобных врагов, и что мы — это те системы, которым мы противостоим. Это означает признать, что мы не знаем ответов, меньше говорить о вопросах — и это нормально.

Новая политика надежды, которую мы представляем, не столько о правильных ответах. Она о нас — о нас как об аспектах наших экосистем, наших культур и наших отношений. Это поэтическая надежда, которую моя жизненная сила, Эдж, наша дочь Алетия и я держим, когда мы отправляемся на поиски жизни и процветания в более широком спектре ценностей, чтобы верить, что в жизни есть нечто большее, чем потребность потреблять, чтобы покоиться в осознании того, что мы никогда не одиноки и не можем быть одиноки. Вот почему я с нетерпением жду возможности работать ради более справедливого мира, чтобы объединиться, чтобы настоять на коварстве корпоративной монокультуры и обещании сообщества.

А Обатала? Ну, он вернулся по той золотой веревке, которая все еще висит в углу неба — если вы только попытаетесь ее заметить. Я думаю, его встретили как героя и угостили большим пиром. Мне нравится думать, что Орунмила, его старший брат-бог, надавил на него, чтобы он потчевал пантеон историями о первых людях, которых он создал, о том, что они делали со своим временем, и, что еще более важно, научил ли он их песне богов. И в тяжелый момент благодарности, с улыбкой, которая простирается в наше время и успокаивает нашу тоску по более прекрасному миру, он сказал бы: «Да. Они пели прекрасно — потому что они пели на тысяче языков».